Сообщения
На третьем году заключения, я начал понимать суть монастырской жизни. Благодаря жесткому уставу, регулирующему мельчайшие детали быта, в монастыре нет событий. Событие - это разрыв в ткани обыденности. Но здесь жизнь цельна, как одежда Христа: из года в год повторяется одно и тоже. И это правильно. Надо уйти от внешних событий, чтобы прийти к внутренним. Наверное, я бы никогда не смог настолько углубиться в событие экзистенциальной тревоги, если бы не железный устав моего невольного заточения.
В экзистенциальной тревоге человек падает в небытие. Раньше мне казалось, будто я - центр себя самого. На самом деле, прав был Достоевский, я - это поле битвы между ангелом и бесом. Человек может только встать на сторону одного из воинов, но не может остаться единственным победителем в сражении за собственное сердце. Экзистенциальная тревога открывает правду: точка онтологического притяжения человека, который верит только в себя, располагает далеко внизу. Поэтому он падает.
Чтобы прекратить падение, необходимо обратиться лицом к бытию. Такой оборот вокруг своей оси захватывает всю целостность человека: тело, душу, дух, мысли, чувства, инстинкты. Но самое первое движение - это движение головой. Вначале мы смотрим в новом направлении, потом совершаем плавный поворот всем телом и лишь затем движемся вверх.
Меня долго мучил вопрос о том последнем минимуме, который надо успеть сделать в жизни, чтобы войти в Царство Божие. Сейчас, после нескольких лет внешнего бездействия, я уверен: для спасения достаточно только веры. Но веры в особый, последний момент. Вспомним разбойника, распятого справа от Христа. Его руки и ноги были прибиты к дереву. Он буквально не мог ничего поделать. Он мог только повернуть голову, взглянуть на другого человека и поверить ему. Он вошел в Рай через ворота веры.
Посмертная судьба человека зависит от того, в какую сторону обращен его взгляд в последний момент жизни. Высокий подвижник, который вдруг посчитал, что ему гарантировано спасение и взглянул вниз... Тогда муки небытия. Или разбойник, который совершил только одно хорошее дело в жизни - посмотрел в глаза Царю Иудейскому... Тогда радость бытия. Твоя обращенность перед смертью - баня пакибытия, которая вмиг перевешивает все грехи прошлого.
Этот момент в драматургии христианской жизни хорошо схвачен греческим словом "метанойя". В Новом Завете "метанойя" традиционно переводится как "покаяние". Между тем, его первоначальный смысл несет иные коннотации. Буквально метанойя - это "сверх-ум", точнее - "выход за рамки ума вверх". Таким образом, обращение начинается с поворота головы, который для эллинов безумие, для иудеев соблазн, а для безбожников нашего века - просто заумь.
Что происходит с человеком на языке онтологии? Он перемещает центр тяжести из самого себя, а значит из бесовской глубины, которая невидимо тянет его жилы, в Другого. В Другого, который всегда находится свыше.
В чем суть этого поворота? В откровении экзистенциальной тревоги я опытно убеждаюсь, что мой ум не в состоянии выносить суждения: а) о последних метафизических вопросах, кто есть Бог и кто есть Его противник, б) о последних этических вопросах, что есть добро и что есть зло.
Мой ум не может ответить, но кто может? Может тот, кто сверх моего ума - Другой, который, если не обращается прямо, говорит через Евангелие, Соборы, святых, священников - одним словом, через Церковь. Я исповедую символ веры, еще до конца не понимая его смысл, но понимая, что смысла там больше, чем в моих размышлениях. Я понимаю, что заповеди нагорной проповеди абсолютны, что они и есть тот искомый критерий добра и зла, который не мной придуман, но мне предзадан.
Поворот ума - это только начало. Затем - поворот всего тела, всего существа, наконец, восхождение. Конечная точка этого эпистрофе отмечена у Иоанна: "Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Иоан.15:13)". Это значит, что человек не просто сместил свой онтологический центр в Другого, но движется к Нему на смертельной скорости. Это тяготение уже чувствуется не как смутный призыв тревоги, а как реальная сила, ведущая к другому.
Онтологическое движение к другому осуществляется по образу Святой Троицы. Отец предвечно, полностью, до последней капли естества, отдает себя Сыну - Сын полностью возвращает полученный дар Отцу. Отец предвечно отдает себя Святому Духу - Дух полностью возвращает Отцу его самого. Это онтологическое движение абсолютно взаимно - благодаря ему ипостаси единосущны друг другу. Что передается? Любовь, которая и есть сверхсущая сущность Бога. Как передается? Каждой ипостаси по-разному. От Отца к Сыну - как рождение. От Отца к Святому Духу - как исхождение. Но первое движение там, где нет первых и последних, принадлежит Нерожденному.
Когда человек отдает свою жизнь за другого, он повторяет онтологический танец, предвечно осуществляемый в недрах Святой Троицы. Но с одной существенной особенностью. Отец уже владеет своей сущностью и, отдавая ее Другому, получает обратно то, что по праву ему принадлежит. К слову сказать, для греческого уха, не искушенного философией, "сущность-усия" звучит достаточно приземленно. Это всего лишь собственность, имение - то, чем владеет некто. При этом некто всегда больше, чем его при-надлежности. С человеком дела обстоят по-другому. Он сразу есть, но в онтологическом смысле сразу ничем не владеет.
Я получаю собственную сущность только как ответный дар от другого, ради которого я пожертвовал собой.
В темной башне вечерами хорошо слышно, как шуршат обрывки жизней в этом смертельном танце. Мне надо отдать свое бытие другому, чтобы получить от него собственную сущность. Воистину, путь любви идет через смерть...
ам Шаламов описывает Гулаг как феноменолог. Он дает четкий слепок того, что есть. А что есть? Только этот день без прошлого и будущего. Здесь нельзя надеяться. Потому что если надежда рухнет, под своими обломками она похоронит тебя навсегда. Здесь бессмысленно вспоминать. Потому что ты в прошлом и ты в настоящем - это два разных человека, которые только по странному стечению обстоятельств имеют одно имя. Шаламов погружает в гулаговскую реальность лучше и полней других. Его гулаг - это круг ада, временно поднявшийся из глубины на поверхность нашего мира. Читая "Колымские рассказы", я чувствовал, что это - другое измерение, которое отделено от нас глухими переборками смерти. Воистину, кто попал туда - тот умер и даже потом, когда освободится, будет жить мертвым.
Солженицын - это Лев Толстой - шестидесятник, отлученный от государства. Такой же идеолог. Такая же целина стиля. Будто не слова говорит, а камни ворочает. Его задача - обратить, изменить к лучшему, как минимум разбудить совесть. Солженицын верит, что Господь не посылает испытания выше сил, что человек остается свободным даже в самых нечеловеческих условиях, что любой искус можно превратить в ступеньку к мудрости. Солженицын пишет с оглядкой на ХIX век. Для него литература больше чем литература. Возможно, поэтому - срыв в путинские времена, поза уже не только обличителя, но учителя и духовидца. Как враг Сталина мог стать другом Путина? Наверное, обманула надежда, которой так боялся Шаламов? Но все равно: если не матерый человечище, то уж точно матерый шестидесятник.
Какое еще измерение может иметь "Крутой маршрут", как не вертикальное? Евгения - самая светлая, самая жизнерадостная. Вот Шаламов говорил, что Солженицын мог благословлять тюрьму, потому что выпала ему интеллигентная шарашка - первый круг ада, а не Колыма - круг девятый. Но ведь Женя тоже не "припухала" в условиях тюремного НИИ! Откуда же такая моцартовская легкость ее реквиема? 
