Богословие перед лицом другого

Александр Шмеман в своих очень откровенных дневниках говорил о «фетишизации православия». Вещь страшная. Время от времени я сам в нее попадаю, и только безжалостная правда другого вытаскивает из этой ямы. Опасность начинается тогда, когда богослов перестает видеть уязвимость своей системы. Как только у него появляются ответы на все вопросы, небеса закрываются, другой отворачивается, Бог молчит.

Конечно, это не означает релятивизацию догматики. Она непоколебима и без нее все становится зыбким и прелестным. Но решения вселенских соборов - это только небольшой островок интеллектуальной ясности в огромной, таинственной стихии опыта Церкви. Одно дело полнота Святого Духа, которую мы все до последней капли получаем в крещении. И совсем другое дело осознание этой полноты, способность выразить ее в четких формулах на языке, понятном не только тебе и Богу, но и другим людям.

Если богослов считает, что его богословие невозможно опровергнуть, - это богословие, которое стало фетишем. Отговорка, что это не мое богословие, а богословие вселенское, православное, святоотеческое - только отговорка. Наверное, епископы могут говорить от лица церкви. Хотя по догматическим вопросам только соборно. Но я, частный богослов, не могу. Поэтому не претендую на выражение православной мысли, помимо ее неизбежной преломленности в моей личности.

У Паламы есть слабые места. У Фомы Аквинского есть слабые места. Проблема богословия не в отсутствии этих лакун, а в потенциале развиваться, постоянно уточняя себя, при этом не отказываясь от собственной идентичности. И по этим критериям паламизм имеет преимущество. Он тоньше, глубже, парадоксальнее, а главное, сохраняет благоговение перед тайной.

Я никуда не уйду от Библии, восточных отцов, вселенских соборов, православия. Но я знаю, что только другой способен мне показать ограниченность моего богословия и разрушить тот фетиш, который я создаю. Поэтому от другого я тоже никогда не откажусь. 

Три образа света: Куинджи, Рембрандт, Феофан Грек

Не существует отдельно вещи и отдельно света. Есть только свет, который, сгущаясь, выхватывает вещь из бездны и с усилием держит ее над поверхностью бытия.

Куинджи, Рембрандт, Феофан Грек – три художника, которые благодаря немыслимой живописной технике смогли достоверно запечатлеть три образа света. Куинджи – свет мира. Рембрандт – свет души. Феофан Грек – нетварный свет Божества.

Свет мира

Свет Куинджи видится из перспективы евангельского высказывания: «Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны (Рим. 1;20)».

Куинджи видит движение с двух сторон. Свет стремится выхватить вещь из тьмы, но и вещь светится ему навстречу. Разве изумрудная трава, умытая ночным дождем, не несет в себе собственный источник света? Он очень слаб. В кромешной тьме тухнет без следа. Но стоит луне выйти из-за туч, как вещи мира с благодарностью светятся навстречу.

Свет души

Свет Рембрандта видится из перспективы евангельского высказывания: «если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма? (Мф. 6;22)».

Рембрандт видит, как много человеку надо преодолеть, чтобы искра стала пламенем. Что на этой картине? Мыслитель, свет из окна, мягко выхватывающий его сгорбленную фигуру, винтовая лестница, старуха, раздувающая искры.

Наши размышления о Боге подобны массивной лестнице, которая застит свет. Ее надо отбросить. Но отбросить ты ее можешь только тогда, когда поднимешься до самого конца. Мыслитель Рембрандта уже там. Поэтому свет, который падает из окна, – это не свет улицы, не свет холодного утра, а свет его собственной души. Ей уже ничто не мешает, даже его собственные размышления.

Старик прошел огромный путь. Вначале он был подобен скудному огоньку, который старуха ворошит клюкой, потом он долго поднимался по винтовой лестнице вопрошания, а потом оказался у самого окна. И вот уже свет невечерний мягко обволакивает его сгорбленную фигуру.

Нетварный свет Божества

Свет Феофана Грека видится из перспективы евангельского высказывания: «и преобразился пред ними: и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет (Мф. 17;2)».

Феофан Грек – художник, который писал одной краской. Свою кисть он окунал в огонь. Эта живопись сжигала грех – единственную завесу, которая отделяет душу человека от Святая Святых. Когда ткань превращалась в пепел, огонь начинал сиять ровным пламенем. Почему человек не сгорал? Потому что все, что могло сгореть, уже сгорело.

Внутренне свечение у Куинджи – это распахнутость сущего встречному движению нисходящего света. Внутренне свечение у Феофана Грека – это сам свет, который стал нераздельной и неслиянной частью сущего. Между этими двумя – лестница Рембрандта, которую надо отбросить, но только после того как поднимешься на последнюю ступеньку.

Миф о благой памяти

Чтобы узнать вещь, необходимо бросить ее в океан памяти. Пройдет время, и она покроется солью. Поднимаешь ее со дна, смотришь, как стекают капли полузабытых впечатлений и понимаешь, что вещь стала такой же частью тебя, как эти руки, эта вода, эта мысль. Таков опыт человека. Но что бывает, если вещь брошена в безграничный океан Божественной памяти?

Чтобы по-настоящему оценить пейзаж, мне надо еще раз взглянуть на него. Через день, через месяц, через год. Первое впечатление всегда слишком зыбкое. Не могут понять, нравятся мне эти тополя, идущие сквозь вечернее небо, или вызывают досаду? Но стоит пейзажу уйти в океан памяти, как впечатление кристаллизуется. Я возвращаюсь на старое место, чувствую под языком крупицу соли, и могу определенно сказать: да, это оно!

У меня было доброе детство. В нем начинаются реки, которые наполняют океан памяти. И все, что становится воспоминанием, пропитывается целебной влагой этой первой беззаботной жизни. Иногда я почти телесно ощущаю, как новая вещь опускает сквозь толщу памяти, мягко касается дна, поднимает облако воспоминаний и постепенно скатывается к той точке подлинности, которая скрыта в первых годах. Я жду когда вещь дойдет до этого центра. И только потом возвращаюсь, чтобы взглянуть на нее еще раз.

Эта точка по-своему открывает молитву: «Во Царствии Твоем помяни нас, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем». Мы просим Бога, чтобы он взял нас за имя – эту сердцевину личности – и бросил в бесконечный океан Своей памяти, – памяти, которая вспоминает будущее.

Так происходит во время литургии. Имя, вынутое из толщи человеческого эго, промокает насквозь. И потом с него еще долго стекают капли животворной памяти.