Я бормотал длиннейший мартиролог,
Надеясь с помощью словесных масс
Извлечь на свет кривой осколок,
Застрявший в радужном проеме глаз.
Наум, Лариса, Александр,
Арсений, Юлия и Бах
(Тот самый деловитый кантор),
Шекспир и Пушкин-вертопрах,
И тихий свет над колыбелью,
И тонкий хлад, и рань-туман...
Вдруг мартиролог стал свирелью,
И пальцы жмутся к именам.
Как в масле мотылек, как в патоке оса,
В глазнице плавает слеза и щепка,
Здесь тайна и тоска бессмертного лица
И боль осколка, впившегося цепко.
Я рифмовал “Христа”, наматывал на ус
Давно изложенное Марком вкратце,
И чувствовал слезу на ощупь и на вкус,
Как “соль земли”, как мученицу в святцах.