Почему одних страдание делает лучше, а других – хуже?

"Есть два пути: один - жизни и один - смерти". Все просто: каждый человек свободен, и он может сказать Богу "да" или "нет". И все сложно: чтобы сказать "да", надо усилием веры извлечь корень из минус единицы. Третьего не дано.

Корень

Мейстер Экхарт

«Заметьте себе, вдумчивые души! Быстрейший конь, который донесет вас к совершенству – это страдание. Никто не испытывает большего блаженства, чем те, что со Христом пребывают в величайшей горести. Страдание горько, как желчь, нет ничего горше страдания; и нет ничего слаще, чем пройденное страдание. Пройденное страдание слаще меда. Вернейшее основание, на котором может покоиться это совершенство - смирение. Ибо дух того, чья природа здесь влачится в унижении, возносится к высочайшим вершинам Божества. Ибо радость приносит страдание, а страдание – радость».

Мейстер Экхарт был средневековый монах. У него не было семьи. Его усилие было направлено на то, чтобы свести к минимуму свои привязанности к бренному миру. Когда он говорил о страдании, он имел в виду страдание свое собственное.

Ну что ж, я готов согласиться, что страдание меня самого всегда может стать топливом для огня моего опыта и мудрости. Но если страдает другой человек, мой ближний, мой ребенок…

В том то и дело, что этика начинается не с двух человек, а с трех. Когда я прощаю того, кто меня убивает - это еще не полнота. Когда враг убивает моего ближнего и я думаю, что мне делать - вот здесь полнота. К тому же, Экхарт правильно обмолвился. "Нет ничего слаще, чем пройденное страдание". Но ведь можно остаться в живых и не пройти его.

Минус

Виктор Малахов

Раньше считалось, что опыт – это всегда позитивно. Современная жизнь убедительно раскрывает феномен негативного опыта – опыта, который объективно делает человека хуже, духовно ломает его, убивает в нем ростки света; опыта, которого в принципе не должен иметь никто, но которого с избытком хлебнули люди. (…) В фундаменте человечества Холокост – навсегда вынутый камень. И постонтология исходит из признания упомянутого негативного опыта бытия. (Виктор Малахов. Уязвимость любви. – К.: ДУХ І ЛІТЕРА, – 2005. – 560 с. Постонтология, или как возможна ныне философия духа? Стр. 55)

Обычно говорят, у каждого человека есть свой предел. Просто одним везет – их до этого предела не доводят, и они остаются способными обернуть зло себе на пользу. А другим не везет – их мучают до победного конца, и зло медленно съедает их изнутри.

Вот Пауль Целан. В концлагерях выжил. Доказал, что возможна поэзия после Освенцима. И бросился с моста в Сену. Все зависит от этого предела, в котором мы не властны, который дается нам с рождением, как цвет глаз.

Единица

Посреди мира стоит крест. Все дороги ведут к нему. Каждый человек рано или поздно оказывает на высоте. Почему? Потому что человек грешен, а кара за грех – смерть. А еще, потому что путь к воскресению лежит через распятие. Он висит, корчится от боли и понимает, что страдает не зря, заслужил. И вдруг замечает, что рядом с ним висит еще один. То ли самозванец, то ли действительно царь.

Все в равных условиях. Всем одинаково хочется пить, у каждого горят пробитые руки и мутится сознание. Но почему то же самое страдание сердце одного разбойника размягчило, а сердце другого сделало каменным?

У одно был не такой предел терпения, как у другого? Или ответ надо искать в прошлом этих висельников? Один был не таким прожженным блатарем, как другой? Нет. Евангелие ничего не говорит нам об их личных историях. Не рассуждает о пределе человеческого терпения. Оно молчит. Думаю, в этом молчании и кроется ответ.

На высоте креста мы свободны. Ни вес прошлое, ни боль настоящего не властны над нашим решением. Над нами может властвовать только даль, открывшаяся с креста, открывшаяся Стефану.

У нас всегда остается выбор: умереть в одиночестве или умереть со Христом. Воистину, Господь не посылает испытания выше сил. И до тех пор, пока мы верим в это, так оно и есть - мы действительно можем выдержать любое испытание.

Гулаг и Освенцим сами по себе зло. Тот факт, что кто-то смог перемолоть это зло в мудрость, ничего не меняет. Но. Бог может превратить зло в добро, как Он превратил воду в вино. Лишь бы только совершить...

Усилие веры

Хотя бы с горчичное зерно. И тогда не только гора рухнет в море, но и корень из минус единицы будет извлечен. Вот сейчас я думаю так: Господь явит чудо, и я уверую. А ведь должно быть наоборот: я уверую, и Он явит чудо. Усилие веры предшествует чуду. Вера в то, что любое испытание пойдет мне на пользу, превращает зло в добро.

А впрочем, кто не был там, на высоте, тот не может знать заранее, как он себя поведет. Здесь прощение всем, кто не выдержал и отрекся.

Почему в гулаге христиане держались крепче?

В центре страдания они встречали Христа

Физическая боль надежнее всего закупоривает человека в пустую бутырку одиночества. Боль суживает мир до точки, которая болит. Я готов предать всех, чтобы избавиться от ЭТОГО. Но.

В этой бутылке христиане не остаются наедине с собой. В самом центре страдания они встречают Христа. Почему именно там? Потому что Он, не сделав ничего плохого, добровольно принял смертельную муку, которой достойны только самые злые люди.

В обычной жизни нас теснит большая толпа. Лица мелькают. Нам тяжело различить образ Единственного. Но чем ближе к центру страдания, тем меньше людей. Пока не останутся двое: ты и Он. Бог наш Христос страдал абсолютно – поэтому мы встречаем его в абсолютном страдании.

Они умирали, чтобы воскреснуть

Глупо говорить: «они умирали за Христа». Богу не нужны человеческие жертвы, он не Ваал и не Астарта. Он сам жертва. Они умирали со Христом, чтобы воскреснуть вместе с ним. И в этом великая надежда. Если человек оставался со Христом, чем больше его убивали, тем больше он воскресал. Главное оставаться с Ним. Но как?

Они держались за то, что нельзя отобрать

Гулаг отбирал имущество, семью, здоровье, профессию. Мог ли гулаг отобрать внутренний мир. Мог, но не весь. Изнурительные работы на лесоповале, в забое, на холоде и голоде уничтожали девять десятых внутреннего мира. Ты уже не мог сочинять стихи, не мог придумывать роман, вспоминать былое, не мог мечтать. Твои руки не могли поднять ведро с водой. Твоя память и внимание не могли поднять тяжелый сюжет и массивные строфы. Они были способны на самое легкое – без конца толочь в ступе сознания одну и ту же водичку: «Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй…». Так оставались с Ним.

Летописцы ГУЛАГА о христианах

Наверное, Шаламов ближе к стоикам, Солженицын – к православным, Гинзбург – к католикам. В любом случае, их сложно назвать «истово верующими». Они интеллигенты, которые что-то поняли. Но тем ценнее их свидетельства о настоящих «религиозниках».

Варлам Шаламов

«Та безрелигиозность, в которой я прожил всю сознательную жизнь, не сделала меня христианином. Но более достойных людей, чем религиозники, в лагерях я не видел. Растление охватывало души всех, и только религиозники держались. Так было и пятнадцать, и пять лет назад». («Артист лопаты»)

Александр Солженицын

«Рыбы, символ древних христиан. И христиане же - их главный отряд. Корявые, малограмотные, не умеющие сказать речь с трибуны, ни составить подпольного воззвания (да им по вере это и не нужно!), они шли в лагеря на мучение и смерть - только чтоб не отказаться от веры! Они хорошо знали, за что сидят, и были неколебимы в своих убеждениях! Они единственные, может быть, к кому совсем не пристала лагерная философия и даже язык. Это ли не политические? Нет уж, их шпаной не назовешь.

И женщин среди них - особенно много. Говорит Дао: когда рушится вера - тогда-то и есть подлинно-верующие. За просвещенным зубоскальством над православными батюшками, мяуканьем комсомольцев в пасхальную ночь и свистом блатных на пересылках, - мы проглядели, что у грешной православной церкви выросли всё-таки дочери, достойные первых веков христианства - сестры тех, кого бросали на арены ко львам.

Христиан было множество, этапы и могильники, этапы и могильники, - кто сочтёт эти миллионы? Они погибли безвестно, освещая, как свеча, только в самой близи от себя. Это были лучшие христиане России. Худшие все дрогнули, отреклись и перетаились». («Архипелаг ГУЛАГ»)

Евгения Гинзбург

«Очень поддержали нас в ту смертельно опасную для нас весну и те примеры душевной стойкости, которые преподали нам наши полуграмотные воронежские религиозницы. В конце апреля того года была пасха. Несмотря на то что именно воронежские всерьез, без туфты, выполняли норму, что на них главным образом и держался производственный план нашего "седьмого километра", Кузен и слушать не стал, когда они начали просить освободить их от работы в первый день праздника.

— Мы вам, гражданин начальник, эту норму втрое отработаем, только уважьте...

— Никаких религиозных праздников мы не признаем, и агитацию вы мне тут не ведите! С разводом в лес! И попробуйте только не работать... Это с вами там, в зоне, чикаются, акты составляют да опера тревожат. А я с вами и сам управлюсь... По-рабочему...

И этот злодей дал своим злоденятам конкретное указание. Мы увидели все это. Из барака, откуда они отказывались выходить, повторяя: "Нынче пасха, пасха, грех работать", их выгнали прикладами. Но придя на рабочее место в лесу, они аккуратно составили в кучу свои пилы и топоры, степенно расселись на все еще мерзлые пни и стали петь молитвы. Тогда конвоиры, очевидно выполняя инструкцию Кузена, приказали им разуться и встать босыми ногами в наледь, в холодную воду, выступившую на поверхность лесного озерка, еще скованного льдом.

Помню, как бесстрашно вступилась тогда за крестьянок старая большевичка Маша Мино.

— Что вы делаете, — кричала она на стрелков, и голос ее срывался от гнева, — ведь это крестьяне. Как смеете вы восстанавливать их против Советской власти! Жаловаться будем! И на вас управу найдем...

В ответ — угрозы и даже выстрелы в воздух. Не помню уж, сколько часов длилась эта пытка, для религиозниц — физическая, для нас — моральная. Они стояли босиком на льду и продолжали петь молитвы, а мы, побросав свои инструменты, метались от одного стрелка к другому, умоляя и уговаривая, рыдая и крича.

Карцер в ту ночь был забит так, что даже стоять было трудно. И тем не менее ночь прошла незаметно. Все время шел спор между нашими. Как расценивать поведение воронежских? Фанатизм или настоящая человеческая стойкость в отстаивании свободы своей совести? Называть их безумными или восхищаться ими? И самое главное, волнующее: смогли бы мы так?..» («Крутой маршрут»)

Чем отличается настоящий роман от чтива?

Присутствием. Роман становится настоящим благодаря эффекту живого присутствия героя. При этом сюжет не более чем граненый стакан за 1 руб. 20 коп., в который наливают вино десятилетней выдержки. Он, конечно, нужен – не пить же текст из горла! Можно даже взять хрустальный фужер, но все равно – роль сюжета вторична. Чем он увлекательней – тем хуже, тем ближе к попсе.

Приблизительно таково мнение Хосе Ортега-и-Гассета, которое он изложил в «Мыслях о романе», опубликованных в 1930 году. Я с ним почти согласен. Поэтому вначале – цитаты из Ортеги, а потом – мое «почти».

Мысли о романе

"Это различие между простым указанием и подлинным присутствием, на мой взгляд, главное во всех видах искусства, и прежде всего в романе».

«Сюжет "Красного и черного" можно передать в двух словах. Чем отличается такой пересказ от романа? Не пытайтесь меня уверить, будто все дело в стиле. Это неумно. Важно, что, говоря «мадам Реналь полюбила Жюльена Сореля», мы просто указываем на событие. Стендаль же представляет его в непосредственной действительности, наяву».

«Проследив эволюцию романа с момента возникновения до настоящего времени, убеждаешься: жанр постепенно переходит от повествования, которое только указывало, намекало на что-то, к представлению во плоти. Поначалу новизна темы позволяла читателю довольствоваться чистым повествованием. Приключение занимало его, как нас занимает рассказ о событиях, связанных с близким человеком. Но вскоре темы как таковые перестают интересовать; источником наслаждения становятся не судьбы, не приключения действующих лиц, а их непосредственное присутствие. Нам нравится смотреть на них, постигать их внутренний мир, дышать с ними одним воздухом, погружаться в их атмосферу. Из жанра повествовательного, косвенного роман делается жанром описательным, прямым».

«В большинстве случаев занимательный сюжет считают чуть ли не главным эстетическим фактором произведения. Иными словами, чем больше в нем действия, тем лучше. Я же полагаю наоборот: поскольку действие - чисто механический элемент, в эстетическом плане оно балласт, который должен быть сведен к минимуму. Но, в отличие от Пруста, я уверен, что этот минимум все-таки необходим».

«Итак, поставим все на свои места: действие, сюжет не субстанция романа, а его чисто механическая основа, внешний каркас. Суть жанра (я говорю лишь о современном романе) не в том, что происходит, а в том, что вообще несводимо к этому "происходить" и заключается в чистом "жить": в жизни, бытии, присутствии персонажей, взятых вместе, в их обстановке. И вот косвенное тому подтверждение: в лучших романах запоминаются не происшествия или события, а их участники. Заглавие книги звучит словно имя города, где прожил какое-то время: слыша его, тотчас же вспоминаешь климат, своеобразный городской запах, особый говор жителей, типичный ритм существования. И лишь потом случайно на ум приходит какая-нибудь конкретная сцена».

«Возведение повседневного в высокий эстетический ранг, при строгом исключении всего чудесного, основной различительный признак, характеризующий жанр "романа" в том смысле слова, в котором я здесь употребляю его».

(Не)романы

Если бы я был Лениным...

Весь детективный жанр и все фэнтези – в утиль как пережиток массового общества. Хотелось бы отдельным указом помиловать законодателя жанра Эдгара По, создателя культового героя Конана Дойля и прекрасного стилиста Агату Кристи. Но «лучше пересадить, чем надосадить»: всем 10 лет лагерей и 5 намордника за антиклассическую пропаганду.

Исключение в фэнтези – Станислав Лем и братья Стругацкие. Последние работали скорее в жанре (анти)утопии, чем фантастики и стоят ближе к Платонову и Замятину. Этих – в шарашку для «перековки».

Пример абсолютных романов: «Преступление и наказание», «Анна Каренина». Этих – выслать за границу на «философском пароходе». Они слишком хороши для безбожной России.

Мое «почти»

Ортега почти попал. "Присутствие" бьет в девятку, но не в яблочко. Голливудский кинематограф вкупе с интерактивными компьютерными играми разогнали эффект живого присутствия до таких сверхкосмических скоростей, что человек классический начал испытывать смертельные перегрузки. Конечно, эти жанры не имеют прямого отношения к роману, но их гипертрофированный пример позволяет заметить недостаточность определения 80-летней давности. Да, Ортега прав – присутствие. Но какое: сминающее читателя своей массой или хранящее священную дистанцию?

Читателя и героя должна близить дистанция. Достаточно короткая, чтобы вести смысловой разговор, и достаточно длинная, чтобы не наступать на личности друг друга.

Хороший детектив проваливает читателя в свою реальность с головой. Ты не замечаешь время, не замечаешь себя, живешь в другом мире – ты в нок-ауте. Ты поражен. Придя в себя, не можешь вспомнить, что прочитал. На самом деле, смысл чтения попсы – не-присутствовать. Вместо тебя сверхмощно присутствует герой.

Хороший роман позволяет держать голову на поверхности. Ты не слился с героем, ты в состоянии спросить себя: а что бы я делал на его месте? (Как часто мы задаем этот вопрос, читая детектив?) Даже если сильно увлекся, ты только в нок-дауне – нырнул в роман и сразу вынырнул. Бой за реальность продолжается. Присутствие героя не насилует тебя, не поглощает твоего присутствия.

Хороший роман позволяет читателю быть свидетелем жизни героя, его присутствия, сохраняя при этом идентичности обоих. Я – это я, он – это он. Близит священная дистанция.

Стиль Толстого: нищета и блеск

Жизнь - штука гладкая? Нет. Так почему же стиль должен быть гладким? Особенно у такого жизнеписателя, как Лев Толстой.

Я никогда не ездил на безрессорной бричке, но, читая "Войну и мир", очень даже представляю, как это. Вначале трясет неизмеримо. Кажется, еще одна ст(р)аница – и все. Но потом проходит день-два, и ты начинаешь привыкать: замечаешь не только рытвины и колдобины, но и прекрасные пейзажи вокруг. В конце путешествия уже с сожалением покидаешь насиженное место. Сроднился ты с бричкой. И вот удивительная вещь: сокрушение костей стало сокрушением сердца - настолько проникновенно трясет безрессорная бричка толстовского стиля.

Нищета

Беру первую попавшуюся колдобину из "Войны":

Князь Андрей тщательно прислушивался к разговорам князя Багратиона с начальниками и к отдаваемым им приказаниям и, к удивлению, замечал, что приказаний никаких отдаваемо не было, а что князь Багратион только старался делать вид, что все, что делалось по необходимости, случайности и воле частных начальников, что все это делалось хоть не по его приказанию, но согласно с его намерениями.

1 предложение, 387 знаков

Включаю стилистический станок и делаю внятную заточку:

1. Разбиваю одного большое предложение на несколько маленьких. Оптимальная пропорция: 1 предложение = 2-3 мысли.
2. Выстраиваю логику: вначале одна мысль, потом другая, а не поток сознания.
3. Избавляюсь от повторений: приказаниям-приказаний.
4. Заменяю некоторые старые словосочетания на более употребительные сегодня: «тщательно прислушивался» на «внимательно прислушивался».

Андрей внимательно прислушивался к разговорам князя Багратиона с начальниками. Он ожидал, что князь будет отдавать приказания, но ничего подобного не происходило. Все было во власти необходимости, случайности и воли частных командиров – Багратион только делал вид, что управляет сражением.

3 предложения, 289 знаков

Блеск

Читать стало легче, читать стало веселей. После правки колдобина стала напоминать кустарную поделку а ля Набоков или старик Хэм. Толстой так написать не мог. И не только потому что не умел. Его смысловые задачи можно было решить только в такой безрессорной стилистике.

• Он пишет длинный эпос, значит, и предложение его эпически протяжно. Он захлебывается мыслью и этическим пафосом, значит, нет времени на тщательную редактуру таких второстепенных мелочей, как форма текста.
• Для него главное «что», а не «как». Ведь все моралисты тяготеют к скуке – им не до феерверка риторики, а как бы вопросик разрешить.
• Крупные он брал темы, потому и писал крупно, размашисто, чтобы мысль была не просто выражена, а вылеплена, высечена в скале. Отсюда угловатые словосочетания. Своими краями они жестко упираются в землю. Попробуй, сдвинь!

Гулаг: три измерения

Каждый предмет имеет три измерения: горизонталь, вертикаль и глубину. Своя экзистенциальная геометрия есть и у гулага. Его горизонталь задана Варламом Шаламовым, глубина - Александром Солженицыным, вертикаль - Евгенией Гинзбург.

Варлам Шаламов - горизонталь

Варлам Шаламов описывает Гулаг как феноменолог. Он дает четкий слепок того, что есть. А что есть? Только этот день без прошлого и будущего. Здесь нельзя надеяться. Потому что если надежда рухнет, под своими обломками она похоронит тебя навсегда. Здесь бессмысленно вспоминать. Потому что ты в прошлом и ты в настоящем - это два разных человека, которые только по странному стечению обстоятельств имеют одно имя. Шаламов погружает в гулаговскую реальность лучше и полней других. Его гулаг - это круг ада, временно поднявшийся из глубины на поверхность нашего мира. Читая "Колымские рассказы", я чувствовал, что это - другое измерение, которое отделено от нас глухими переборками смерти. Воистину, кто попал туда - тот умер и даже потом, когда освободится, будет жить мертвым.

"Лагерный опыт - целиком отрицательный, до единой минуты. Человек становится только хуже. И не может быть иначе. В лагере есть много такого, чего не должен видеть человек. Но видеть дно жизни - еще не самое страшное. Самое страшное - это когда это самое дно человек начинает навсегда чувствовать в своей собственной жизни, когда его моральные мерки заимствуются из лагерного опыта, когда мораль блатарей применяется в вольной жизни. Когда ум человека не только служит для оправдания этих лагерных чувств, но служит самим этим чувствам. Я знаю много интеллигентов - да и не только интеллигентов, - которые именно блатные границы сделали тайными границами своего поведения на воле. В сражении этих людей с лагерем одержал победу лагерь. Это и усвоение морали "лучше украсть, чем попросить", это фальшивое блатное различение.

Я неоднократно замечал, что заключение, особенно северное, как бы консервирует людей - их духовный рост, их способности замирают на уровне времени ареста. Этот анабиоз длится до освобождения. Человек, просидевший в тюрьме или лагере двадцать лет, не приобретает опыта обычной жизни школьник остается школьником, мудрый - только мудрым, но не мудрейшим".

Александр Солженицын - глубина

Солженицын - это Лев Толстой - шестидесятник, отлученный от государства. Такой же идеолог. Такая же целина стиля. Будто не слова говорит, а камни ворочает. Его задача - обратить, изменить к лучшему, как минимум разбудить совесть. Солженицын верит, что Господь не посылает испытания выше сил, что человек остается свободным даже в самых нечеловеческих условиях, что любой искус можно превратить в ступеньку к мудрости. Солженицын пишет с оглядкой на ХIX век. Для него литература больше чем литература. Возможно, поэтому - срыв в путинские времена, поза уже не только обличителя, но учителя и духовидца. Как враг Сталина мог стать другом Путина? Наверное, обманула надежда, которой так боялся Шаламов? Но все равно: если не матерый человечище, то уж точно матерый шестидесятник.

"Откровенно претендуя на твой труд и твоё тело до изнеможения и даже до смерти, лагерщики отнюдь не посягают на строй твоих мыслей. Они не пытаются ввинчивать твои мозги и закреплять их на месте. И это создаёт ощущение свободы гораздо большее, чем свобода ног бегать по плоскости.

Вот почему я оборачиваюсь к годам своего заключения и говорю, подчас удивляя окружающих: прав был Лев Толстой, когда мечтал о посадке в тюрьму. С какого-то мгновенья этот гигант стал иссыхать. Тюрьма была, действительно, нужна ему, как ливень засухе!

Все писатели, писавшие о тюрьме, но сами не сидевшие там, считали свои м долгом выражать сочувствие к узникам, а тюрьму проклинать. Я - достаточно там посидел, я душу там взрастил и говорю непреклонно:

- БЛАГОСЛОВЕНИЕ ТЕБЕ ТЮРЬМА, что ты была в моей жизни!

(А из могил мне отвечают: Хорошо тебе говорить, когда ты жив остался!)"

Евгения Гинзбург - вертикаль

Какое еще измерение может иметь "Крутой маршрут", как не вертикальное? Евгения - самая светлая, самая жизнерадостная. Вот Шаламов говорил, что Солженицын мог благословлять тюрьму, потому что выпала ему интеллигентная шарашка - первый круг ада, а не Колыма - круг девятый. Но ведь Женя тоже не "припухала" в условиях тюремного НИИ! Откуда же такая моцартовская легкость ее реквиема?

"Бедные наши спутники! Слабый пол… Они падали замертво там, где мы только гнулись, но выстаивали. Они превосходили нас в умении орудовать топором, кайлом или тачкой, но далеко отставали от нас в умении выдерживать пытку".

"Много раз за восемнадцать долгих лет наших «страстей» мне приходилось быть наедине с подошедшей совсем вплотную Смертью. Но привычка все равно не выработалась. Каждый раз – все тот же леденящий ужас и судорожные поиски выхода. И каждый раз мой неистребимый здоровый организм находил какие-то лазейки для поддержания еле теплящейся жизни. И, что важнее, каждый раз возникало какое-то спасительное стечение обстоятельств, на первый взгляд абсолютно случайное, а по сути – закономерное проявление того Великого Добра, которое, невзирая ни на что, правит миром".

Чтобы гулаг предстал объемно, надо читать всех троих. Но все равно это не будет полное видение. Ведь у каждой вещи есть еще четвертое измерение - измерение Христа. И об этом стоит поговорить отдельно.