Центр онтологической тяжести

На третьем году заключения, я начал понимать суть монастырской жизни. Благодаря жесткому уставу, регулирующему мельчайшие детали быта, в монастыре нет событий. Событие - это разрыв в ткани обыденности. Но здесь жизнь цельна, как одежда Христа: из года в год повторяется одно и тоже. И это правильно. Надо уйти от внешних событий, чтобы прийти к внутренним. Наверное, я бы никогда не смог настолько углубиться в событие экзистенциальной тревоги, если бы не железный устав моего невольного заточения.

В экзистенциальной тревоге человек падает в небытие. Раньше мне казалось, будто я - центр себя самого. На самом деле, прав был Достоевский, я - это поле битвы между ангелом и бесом. Человек может только встать на сторону одного из воинов, но не может остаться единственным победителем в сражении за собственное сердце. Экзистенциальная тревога открывает правду: точка онтологического притяжения человека, который верит только в себя, располагает далеко внизу. Поэтому он падает.

Чтобы прекратить падение, необходимо обратиться лицом к бытию. Такой оборот вокруг своей оси захватывает всю целостность человека: тело, душу, дух, мысли, чувства, инстинкты. Но самое первое движение - это движение головой. Вначале мы смотрим в новом направлении, потом совершаем плавный поворот всем телом и лишь затем движемся вверх.

Меня долго мучил вопрос о том последнем минимуме, который надо успеть сделать в жизни, чтобы войти в Царство Божие. Сейчас, после нескольких лет внешнего бездействия, я уверен: для спасения достаточно только веры. Но веры в особый, последний момент. Вспомним разбойника, распятого справа от Христа. Его руки и ноги были прибиты к дереву. Он буквально не мог ничего поделать. Он мог только повернуть голову, взглянуть на другого человека и поверить ему. Он вошел в Рай через ворота веры.

Посмертная судьба человека зависит от того, в какую сторону обращен его взгляд в последний момент жизни. Высокий подвижник, который вдруг посчитал, что ему гарантировано спасение и взглянул вниз... Тогда муки небытия. Или разбойник, который совершил только одно хорошее дело в жизни - посмотрел в глаза Царю Иудейскому... Тогда радость бытия. Твоя обращенность перед смертью - баня пакибытия, которая вмиг перевешивает все грехи прошлого.

Этот момент в драматургии христианской жизни хорошо схвачен греческим словом "метанойя". В Новом Завете "метанойя" традиционно переводится как "покаяние". Между тем, его первоначальный смысл несет иные коннотации. Буквально метанойя - это "сверх-ум", точнее - "выход за рамки ума вверх". Таким образом, обращение начинается с поворота головы, который для эллинов безумие, для иудеев соблазн, а для безбожников нашего века - просто заумь.

Что происходит с человеком на языке онтологии? Он перемещает центр тяжести из самого себя, а значит из бесовской глубины, которая невидимо тянет его жилы, в Другого. В Другого, который всегда находится свыше.

В чем суть этого поворота? В откровении экзистенциальной тревоги я опытно убеждаюсь, что мой ум не в состоянии выносить суждения: а) о последних метафизических вопросах, кто есть Бог и кто есть Его противник, б) о последних этических вопросах, что есть добро и что есть зло.

Мой ум не может ответить, но кто может? Может тот, кто сверх моего ума - Другой, который, если не обращается прямо, говорит через Евангелие, Соборы, святых, священников - одним словом, через Церковь. Я исповедую символ веры, еще до конца не понимая его смысл, но понимая, что смысла там больше, чем в моих размышлениях. Я понимаю, что заповеди нагорной проповеди абсолютны, что они и есть тот искомый критерий добра и зла, который не мной придуман, но мне предзадан.

Поворот ума - это только начало. Затем - поворот всего тела, всего существа, наконец, восхождение. Конечная точка этого эпистрофе отмечена у Иоанна: "Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Иоан.15:13)". Это значит, что человек не просто сместил свой онтологический центр в Другого, но движется к Нему на смертельной скорости. Это тяготение уже чувствуется не как смутный призыв тревоги, а как реальная сила, ведущая к другому.

Онтологическое движение к другому осуществляется по образу Святой Троицы. Отец предвечно, полностью, до последней капли естества, отдает себя Сыну - Сын полностью возвращает полученный дар Отцу. Отец предвечно отдает себя Святому Духу - Дух полностью возвращает Отцу его самого. Это онтологическое движение абсолютно взаимно - благодаря ему ипостаси единосущны друг другу. Что передается? Любовь, которая и есть сверхсущая сущность Бога. Как передается? Каждой ипостаси по-разному. От Отца к Сыну - как рождение. От Отца к Святому Духу - как исхождение. Но первое движение там, где нет первых и последних, принадлежит Нерожденному.

Когда человек отдает свою жизнь за другого, он повторяет онтологический танец, предвечно осуществляемый в недрах Святой Троицы. Но с одной существенной особенностью. Отец уже владеет своей сущностью и, отдавая ее Другому, получает обратно то, что по праву ему принадлежит. К слову сказать, для греческого уха, не искушенного философией, "сущность-усия" звучит достаточно приземленно. Это всего лишь собственность, имение - то, чем владеет некто. При этом некто всегда больше, чем его при-надлежности. С человеком дела обстоят по-другому. Он сразу есть, но в онтологическом смысле сразу ничем не владеет.

Я получаю собственную сущность только как ответный дар от другого, ради которого я пожертвовал собой.

В темной башне вечерами хорошо слышно, как шуршат обрывки жизней в этом смертельном танце. Мне надо отдать свое бытие другому, чтобы получить от него собственную сущность. Воистину, путь любви идет через смерть...

Экзистенциальная тревога: записки из тюрьмы

Я попал в эту тюрьму много лет назад. Наверное, когда-нибудь расскажу свою историю. Но сейчас это не важно. Важно то, что я сижу в одиночной камере, у меня есть бумага, чернильное перо, Библия и куча времени. Бумага скверного качества. Старик-тюремщик дает только две страницы в неделю, перо - брызжет и плюется. Но я рад. Мир вынесен за каменные скобки и добиться более чистого эпохе, подозреваю, не удалось даже Гуссерлю. Идеальное состояние для молитвы и вдумчивой теологии, не обремененной лишними цитатами.

Мои записки посвящены одной теме: экзистенциальная тревога. Именно ее родовые схватки я испытал незадолго до моего водворения в эту тихую пристань. Не могу сказать, что прошел всеми извивами страсти, но кое-что существенное для себя прояснил. Существует не три вида экзистенциальной тревоги, как думал Пауль Тиллих, а четыре. В тревоге страшит не просто ничто, как считал Хайдеггер, а раскол

целого. И спасает от нее не просто мужество быть, а евхаристия. И даже не просто спасает, а углубляет и заставляет тревожиться уже о других вещах. Даст Бог, расскажу обо всем понемногу.

Господь призывает человека к покаянию через экзистенциальную тревогу. Это только одно наречие из многих, на котором Бог обращается к человеку. Но зачастую именно оно оказывается единственным языком, еще понятным нашему брату в безбожной разноголосице пост-ХХ века. Наверное, звучит слишком лично и слишком размыто, поэтому постараюсь в нескольких записках прояснить свою мысль. Для начала простое определение и простое описание феномена.

Экзистенциальная тревога - это душевное состояние человека, которое намекает ему о недолжности его наличного существования.

Пребывая в тревоге, я записал в свой еще свободный дневник, насколько могу вспомнить, следующее: "Не знаю, вроде все хорошо, но жизнь какая-то пресная. Будто из вещей вынули соль, остались одни пустые коконы. Мне страшно. Я стараюсь убежать от этого состояния в работу, в общение, стараюсь развлечься. Но наступает ночь, и оно приходит сквозь любые засовы. Нет ему имени. Муторошно. Идет сеногной - мелкий въедливый дождик. Хочется кричать, но кто услышит в этой осенней глухомани?"

Держать экзистенциальную тревогу в ее чистой ничтойности очень тяжело. Она сводит с ума. Чтобы избавиться от онтологического головокружения, человек старается заполнить экзистенциальный вакуум конкретным страхом. Меня страшит ничто, но я придумываю себе врага, потому что любой враг, которого можно назвать по имени, менее страшен, чем само небытие. "Это ведьма. Ату ее!". "Во всем виноваты евреи. Бей жидов!". "Я должен много работать, потому что нет ничего ужаснее нищеты". Но сколько вещей не кинь в бездну, она проглотит все, и ни на йоту не умалит своего зияния. Поэтому чем раньше человек осознает собственную духовную нищету в ее чистом ничтожестве, тем лучше.

Хотя экзистенциальная тревога идет по темной стороне улицы, она благодатна. Господь показывает человеку правду о нем и правду о том направлении, в котором он движется. Как если бы Еве в момент, когда она взяла в руки яблоко, Бог показал бы, что на самом деле она делает и какие муки родильной горячки ее ждут.

Экзистенциальная тревога - сложное состояние. К тому же, оно слабо поддается рефлексии. Но все же если пропустить его сквозь призму самонаблюдения - чего-чего а времени для этого у меня было вдоволь, - можно увидеть, как единый поток тревоги распадается на два луча.

1. Я осознаю, что мое наличное существование не должно быть таким, каким оно есть. Я плавно соскальзываю в ничто, и это безумно страшно.
2. Я осознаю, правда очень смутно, что я призван к другому, более подлинному существованию. Мне не дано ощутить, как оно есть, но я могу ощутить, что оно есть.

В экзистенциальной тревоге человек опытно ощущает медленное скольжение по онтологической вертикали. Сверху - бытие, полнота жизни. Снизу - ничто, которое страшит. Человек скользит лицом вниз. Он видит перед собой только бездну. Потеря высоты ощущается спиной. Именно поэтому в экзистенциальной тревоге намного сильнее дано чувство ничто, чем чувство бытия. Это как боль ампутированной конечности: ее уже давно нет, более того, ее никогда не было - болит отсутствие бытия.

Место экзистенциальной тревоги на онтологической вертикали - ноль. Это последний шанс для человека, который падает и почти не замечает своего падения. Ниже - минусовые состояния, вотчина дьявола, место глухое и гиблое. Выше - положительное движение, где даже страдание идет человеку в плюс. Но надо сделать поворот - обратиться лицом к бытию.

Вот и все - кончился лист. Я сворачиваю его в трубку, закапываю воском и бросаю в ночь. Вершина башни открыта всем ветрам. Но в это время дует c севера как раз по направлению к ближайшей деревушке. По воскресеньям вся округа колышется от крупных ударов колокола. Надеюсь, кто-то прочитает мои записки. Иначе, зачем писать? Можно было бы только молиться.