Христианский взгляд на Вия

Гоголь видел в искусстве «незримую ступень к христианству»[1]. Поэтому его художественные образы получают свое окончательное раскрытие именно в перспективе Христа. Конечно, такой подход к произведениям Гоголя не является чем-то особенным. Православное гоголеведение за последние годы принесло достаточно зрелые плоды, вспомним хотя бы имена Владимира Воропаева и Михаила Дунаева. Однако, всегда остается пространство для собственного движения пусть даже в уже наезженной колее.

После Тараса Бульбы я продолжаю задавать тот же вопрос: «Ступенью к каким христианским выводам могут служить образы «Вия»»? Вопрос непростой, особенно если учесть, что эта миргородская повесть у читателей обычно вызывает чувство глубокой безнадежности. Герой, столкнувшись с нечистой силой, терпит поражение, а церковь, в которой разворачивается битва, «так навеки и осталась (…) с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросла лесом, корнями, бурьяном, диким терновником, и никто не найдет теперь к ней дороги».

Но все же тропинка к ней, хоть и обросла языческим бурьяном, все же может быть найдена. В «Вие» повести Гоголь с потрясающей художественной достоверностью свидетельствует о трех важных вещах:

1)   О языческой прелести – «томительно-страшном наслаждении»;

2)   О помощи Божьей в последний момент, когда человека уже оставили последние силы сопротивляться искушению;

3)   О страхе как воротах, через которые входят бесы.

Прелесть – «томительно-страшное наслаждение»

В «Вие» Гоголь гениально демонстрирует психологическую реальность, которая стоит за языческой мистикой бесов в фольклорных образах леших, русалок, домовых и прочих им подобных созданий.

В художественной достоверности описания «Вий», несомненно, является шагом вперед по сравнению с «Вечерами». В своем первом сборнике Николай Васильевич для создания комического эффекта[2] пользуется окостеневшими фольклорными формами, из которых давно выветрились плоть и кровь реального язычества. К примеру, Кузнец Вакула запросто тягает черта за хвост и с удивительной легкостью одерживает над ним верх, всыпая ему на прощанье три добрые розги.

В «Вие» не так. Перед нами предстает настоящая круговерть бесовщины – омут, в который киевский философ Хома Брут втянут с головой. Здесь все серьезнее и крупнее. Здесь Гоголь дает потрясающее в своей художественной достоверности описание того сладко-томящего чувства, которое неотделимо от язычества и которое, я полагаю, граничит с тем, что в православии принято называть прелестью.

Позволю себе привести этот locus classsicus полностью. Ведьма оседлала Фому, он несется под небом, и земля представляется ему в чудном ирреальном свете.

«Обращенный месячный серп светлел на небе. Робкое полночное сияние, как сквозное покрывало, ложилось легко и дымилось на земле. Леса, луга, небо, долины — всё, казалось, как будто спало с открытыми глазами (подчеркивания мои ­– Е.П.). Ветер хоть бы раз вспорхнул где-нибудь. В ночной свежести было что-то влажно-теплое. Тени от дерев и кустов, как кометы, острыми клинами падали на отлогую равнину. Такая была ночь, когда философ Хома Брут скакал с непонятным всадником на спине. — Он чувствовал какое-то томительное, неприятное и вместе сладкое чувство, подступавшее к его сердцу. Он опустил голову вниз и видел, что трава, бывшая почти под ногами его, казалось, росла глубоко и далеко, и что сверх ее находилась прозрачная, как горный ключ, вода, и трава казалась дном какого-то светлого, прозрачного до самой глубины моря; по крайней мере он видел ясно, как он отражался в нем вместе с сидевшею на спине старухою. Он видел, как вместо месяца светило там какое-то солнце; он слышал, как голубые колокольчики, наклоняя свои головки, звенели. Он видел, как из-за осоки выплывала русалка, мелькала спина и нога, выпуклая, упругая, вся созданная из блеска и трепета. Она оборотилась к нему — и вот ее лицо, с глазами светлыми, сверкающими, острыми, с пеньем вторгавшимися в душу, уже приближалось к нему, уже было на поверхности и, задрожав сверкающим смехом, удалялось — и вот она опрокинулась на спину, и облачные перси ее, матовые, как фарфор, не покрытый глазурью, просвечивали пред солнцем по краям своей белой, эластически-нежной окружности. Вода в виде маленьких пузырьков, как бисер, обсыпала их. Она вся дрожит и смеется в воде...

Видит ли он это или не видит? Наяву ли это или снится? Но там что? Ветер или музыка: звенит, звенит и вьется, и подступает и вонзается в душу какою-то нестерпимою трелью...

„Что это?“ думал философ Хома Брут, глядя вниз, несясь во всю прыть. Пот катился с него градом. Он чувствовал бесовски-сладкое чувство, он чувствовал какое-то пронзающее, какое-то томительно-страшное наслаждение. Ему часто казалось, как будто сердца уже вовсе не было у него, и он со страхом хватался за него рукою. Изнеможенный, растерянный, он начал припоминать все, какие только знал, молитвы. Он перебирал все заклятия против духов и вдруг почувствовал какое-то освежение; чувствовал, что шаг его начинал становиться ленивее, ведьма как-то слабее держалась на спине его. Густая трава касалась его, и уже он не видел в ней ничего необыкновенного. Светлый серп светил на небе.

„Хорошо же!“ подумал про себя философ Хома и начал почти вслух произносить заклятия. Наконец, с быстротою молнии выпрыгнул из-под старухи и вскочил в свою очередь к ней на спину».

Особый взгляд, которым оглядывает мир Фома, несущий на себе ведьму, – это взгляд язычника, жившего в открытости ближайшему потустороннему – язычника, который не просто угадывал, но действительно видел бесов в обличьях леших и русалок.

Открытость к ближайшему потустороннему de facto является открытостью «князю, господствующему в воздухе» (Еф. 2:2), в каких бы наивных или наоборот грандиозных образах он не представал у того или иного народа, в ту или иную эпоху. Совсем не зря Хома начинает прозревать изнанку мира, поднявшись на воздух.

Эту открытость «богу века сего» (2 Кор. 4:4) легко спутать с открытостью Богу, «иже еси на небесех», что, к слову сказать, сплошь и рядом делают представители современной эзотерики. Но если в языческом преодолении междумирной границы фоновым чувством выступает  «томительно-страшное наслаждение» – прелесть, то  в случае христианского трансцендирования доминирует умиление и смиренное сокрушение сердца, «которое Бог не уничижит» (Пс. 50:19).

Гоголь воссоздает в безопасных границах эстетического пространства прелестное чувство, обертона которого примешиваются, к сожалению, в слишком многие наши благие замыслы и помыслы.

Ядовитая змея, изображенная на картине, может быть страшна, но при этом совершенно безопасна. В этом прелесть эстетики. Художник может гениально изобразить языческую прелесть, которая, оставаясь столько же достоверной для ощущений души, является столь же безопасной, как змея, с вырванными зубами. Итак, что нам дает текст?

Феноменология прелестного чувства:

• Потеря Я-идентичности. У Гоголя эта идея выражена в том, что Хома на время теряет свою человеческую природу, приобретая способность летать, «быстрее черкесского скакуна».
• Прозрачность границ. Об этом говорит изумительный образ: «все, казалось, спало с открытыми глазами». Стерта граница между Я и не-Я, между сном и явью, между миром человека и миром падших ангелов.
• Томительно-страшное наслаждение. Гоголь не говорит об этом, но я готов предположить, что приблизительно такое чувство охватило Еву, когда она ела запретный плод. В нем была и явная сладость познания, и страшное фоновое ощущение недолжного и томительное предчувствие последствий – грядущей смерти, подступающее из самой глубины.

Слава Богу, христианину в чине мирянина, обычно не доводится испытывать «томительно-страшное наслаждение» в таком дисцилированном виде, как испытал его киевский философ. Но именно концентрированная выразительность эпизода «Хома везет ведьму» имеет для нас особую ценность. Этот эпизод, точнее те ощущения, которые нас охватывают при его внимательном чтении, можно использовать в роли лакмусовой бумажки для определения чуждых веществ, которые примешиваются к основному потоку наших мыслей и намерений.

О том, что эта ядовитая примесь существует практически всегда, говорит Гоголь устами художника-старца, прошедшего монашеский искус, в ранней редакции повести «Портрет», которая была написана приблизительно в тот же период, что и «Вий»:

«Дивись, сын мой, ужасному могуществу беса. Он во всё силится проникнуть: в наши дела, в наши мысли и даже в самое вдохновение художника. Бесчисленны будут жертвы этого адского духа, живущего невидимо без образа на земле. Это тот черный дух, который врывается к нам даже в минуту самых чистых и святых помышлений».

Бог приходит, когда уже нет сил

Даже в тотальном обстоянии бесами – Бог рядом. Но мы должны истощить свои собственный силы в борьбе, чтобы Он пришел на помощь в момент, когда буквально уже не на кого надеяться, кроме Бога.

Кто такой Фома? В каком состоянии духа, он выходит на битву с главным противником? Об этом – разговор, состоявшийся между Хомой и отцом ведьмы.

«Ты, добрый человек, верно, известен святою жизнию своею и богоугодными делами…?»,

«Кто? я?» сказал бурсак, отступивши от изумления: «я святой жизни?» произнес он, посмотрев прямо в глаза сотнику. «Бог с вами, пан! Что вы это говорите! да я, хоть оно непристойно сказать, ходил к булочнице против самого страстного четверга».

Итак, Хома совсем не праведник, хотя и не великий грешник, как например «антихрист» – старый колдун и отец Катерины из «Страшной мести» или «скрытый маг», великий мастер путаницы, юрисконсульт из второго тома «Мертвых душ». Хома такой, как и все, или, говоря словами из «Ревизора» «ни сё, ни то; чорт знает что такое[3]» – именно в этой этической октаве располагается большинство героев Гоголя.

Какие шансы Хомы противостоять бесовскому напору? Кажется, почти никаких. Но, на самом деле, Гоголь бросает в тексте оговорку, которая заставляет полностью отказаться от первого впечатления безнадежности, которое охватывает многих читателей «Вия».

«Его (Вия – примечание П.Е.) привели под руки и прямо поставили к тому месту, где стоял Хома.

„Подымите мне веки: не вижу!“ сказал подземным голосом Вий — и всё сонмище кинулось подымать ему веки. „Не гляди!“ шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел он, и глянул.

„Вот он!“ закричал Вий и уставил на него железный палец. И все, сколько ни было, кинулись на философа. Бездыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел дух из него от страха».

В средней октаве человеческой жизни, ни высокой, ни низкой, голос Божий слышится как голос совести, как «внутренний голос». Даже при таком плотном обстоянии бесами, даже при встрече с самим их «начальником», Бог очертил для Хомы пространство свободы. Причем свободы не только внешней, заключенной внутри мелом нарисованного круга, но и внутренней свободы выбора: если не посмотришь – не умрешь.

И пусть никто не говорит, что бесам, искусно подогревающим наши страсти, невозможно сопротивляться. В самый последний момент, когда будет казаться, что все кончено, прислушивайся, слушай и будь послушным внутреннему голосу, которым говорит Бог спасающий, крепкий в брани.

Самая большая сложность заключается в этом «последнем моменте». Он настает именно тогда, когда человек в одном миллиметре от отчаяния, когда сопротивление невыносимо, когда сил уже нет. Только на этом пределе мы действительно можем ощупать границу наших собственных возможностей, прийти в непрелестное смирение и ощутить Христа как единственного спасителя без всяких оговорок.

Бог ждет, чтобы мы дошли до края испытания, чтобы истощили себя в последнем усилии, чтобы стали в собственных глазах ничем, чтобы стали мягким материалом, из которого Он сделает нового человека. Ибо «сила Моя совершается в немощи» (2Кор.12:9).

Страх ­– ворота для бесов

Почему Хома посмотрел на «Вия», если он был свободен не смотреть? Почему он не послушался внутреннего голоса, почему выбрал этот роковой взгляд?

На этот вопрос Гоголь отвечает в колоритной стилистике Тиберия Горобця, друга философа:

«А я знаю, почему пропал он: оттого, что побоялся. А если бы не боялся, то бы ведьма ничего не могла с ним сделать. Нужно только перекрестившись плюнуть на самый хвост ей, то и ничего не будет. Я знаю уже всё это. Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре — все ведьмы».

Итак, страх – это ворота, через которые бесы входят в душу. Дьявол не имеет прямого доступа к человеку, причастному победителю дьявола – воскресшему Христу. Человек должен дать свое добровольное согласие. Конечно, не в виде прямого «да» или «нет» и уж тем более не в виде «договора», подписанного кровью, как об этом повествует излюбленная метафора фольклорного творчества, а в виде страха. Страх – это добровольное «да», которое человек говорит дьяволу на его завуалированную просьбу: «пусти меня».

Конечно, тут не имеется в виду физиологический страх опасности физического ущерба, от которого спирает дыхание и дрожат колени. И не духовный страх Божий, который на современном русском языке точнее называть благоговением. Имеется в виду душевный страх перед иллюзией, созданной бесом, которая предстает в образе физической опасности, на самом деле таковой не являясь.   

Пускание дыма в глаза, построение воздушных замков, создание столько же страшных, сколь и пустых образов – весь этот бесовский арсенал направлен на то, чтобы убедить человека: бес в силах причинить ущерб душе.

Из бесовской иллюзии можно выпутаться, поняв одну важную вещь: противоположностью страха является не мужество, а вера.

Вспомним евангельский эпизод о лодке, захваченной бурей. На восклицание учеников, обращенное спавшему на корме Христу: «Учитель! Неужели Тебе нужды нет, что мы погибаем?», – Он, утихомирив море, укоряет учеников: «Что вы так боязливы? Как у вас нет веры?» (Мк. 4:37-41).

Христос противопоставляет страх и веру. То же самое в эпизоде с начальником синагоги, которому сообщили, что «дочь твоя умерла; что еще утруждаешь Учителя?». «Но Иисус, услышав сии слова, тотчас говорит начальнику синагоги: не бойся, только веруй» (Мк. 5:35-36).

Конечно, под верой, противостоящей страху, имеется в виду не еще одна человеческая, слишком человеческая добродетель, а свободный дар Бога и свободное встречное усилие человека быть в Боге.

Если человек не верит, что Бог и Господь Иисус Христос – «прибежище мое и защита моя» (Пс.90:2), то он боится, посредством страха говорит «да», и бес действительно убивает его, как это и случилось с Хомой Брутом. Если же человек верит, что Бог его защитит, то у него нет основания испытывать душевный страх, пусть даже на физиологическом уровне коленки дрожат и язык заплетается, и бес действительно бессилен. «По вере вашей да будет вам» (Матф.9:29).

Евгений Проскуликов

---

[1] Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями. «Есть много среди света такого, которое для всех, отдалившихся от христианства, служит незримой ступенью к христианству. В том числе может быть и театр, если будет обращен к своему высшему назначенью». 

[2] Исключение составляет повесть «Страшная месть». В ней также чувствуется влажно-теплое дыхание языческой земли. Но о ней особый разговор. Также исключением, только в другом смысле, является «Иван Федорович Шпонька и его тетушка». Эта неоконченная повестить мостит дорогу к Гоголю-реалисту, Гоголю ­– автору «Мертвых Душ».

[3] Ответ почтмейстера на вопрос городничего о Хлестакове: «Что ж он, по-вашему, такое?».