Экзистенциальная заброшенность

Человек – существо неравное. Во-первых, он не равен самому себе и потому, держа равнение на высший замысел, должен расти в него. Во-вторых, он заброшен в изначально неравные условия.

Чувство справедливости говорит, что все свободные сущности должны начинать свой порыв к Богу с одинакового расстояния. Но в мiре так не бывает. Господин Лермонтов рождается с титанической одаренностью, с дворянским титулом и бабушкой, которая души в нем не чает. А Башмачник Акакий Акакиевич чуть ли не с пеленок одевает сюртук титулярного советника и мечтает, как бы подсобирать деньжат на новую шинель. Конечно, Лермонтов отброшен от Бога на дистанцию почти непреодолимую, а герой Гоголя, при такой нищете духа, – сразу у Бога за пазухой. Откуда такая несправедливость?

Чтобы справиться с этой проблемой и хотя бы в метафизической дали уравнять стартовые возможности всех, человечество придумывало разные теории: от кармы индийской религиозной философии, до новейших вариаций на эту тему у Даниила Андреева. Но речь не о них.

В этом очерке мне бы хотелось пощупать на крепость идею экзистенциалистов о заброшенности человеческого существования. Что значит заброшенность? Да то и значит, что мы брошены в незнакомой чащобе, без карты, без устойчивых ориентиров, без понимания того, зачем здесь оказались и куда идти. Только очень нескоро, после долгих блужданий по кругу, мы начинаем понимать, что в мiре каждый шаг к свету дается только усилием веры.

Мы не выбираем хронотоп нашего рождения
Мы не выбираем эпоху, страну, касту, родителей, психофизиологическую конституцию и всю ту совокупность границ, которые очерчивают душу с самого момента ее рождения.

Годам к двенадцати-пятнадцати вся неизбывная печаль этой заброшенности вылезает наружу. Подростки бросают родителям онтологическое обвинение: я не просил вас рождать меня! Для многих теснота предзаданных обстоятельств начинает обдирать кожу: если бы я родился в другую эпоху! Для некоторых камнем преткновения становится искаженная телесность, несправедливо данная при рождении. Да мало ли... У каждого есть повод жаловаться на судьбу.

С экзистенциальной заброшенностью мы или справляемся усилием веры, или на всю жизнь сохраняем занозу, отравленную столбнячной инфекцией, которая будет заставлять наш дух выгибаться в самые неестественные позы.

Не принятое и не примиренное прошлое – это хвост, который махает собакой. В какой-то момент надо набраться решимости и отрубить его, разорвав причинно-следственный хребет в самой тонкой его части. Это означает, что человек должен родиться заново.

Здесь открываются два варианта: либо ты становишься causa sui – рождаешь самого себя, либо получаешь второе рождение свыше. В первом случае ты говоришь себе: неважно, каким было прошлое, важно, каким будет будущее – ведь только оно зависит от меня. Во-втором – формула преодоления звучит иначе – она предполагает опознание прошлого как дара: Богу было угодно, чтобы я родился в тех обстоятельствах, в каких я родился. Эти обстоятельства даны мне свыше даром и я буду пользоваться ими как даром.

Оба варианта хороши в свое время. Родишь самого себя – узнаешь, что такое ответственность, родишься свыше – на сердце станет теплее.

Мы не знаем последствий наших поступков
Многие приветствовали Первую мировую войну. Многим молодым людям казалось, что небольшое кровопускание пойдет приболевшему организму России только на пользу. Но попадая в реальность, где не просто убивают, а калечат, где стреляют не в абстрактных врагов, а в таких же людей, где вдруг рассыпаются все смыслы и остается только грязь, пот, мясо и свинцовая усталость, юноши вдруг прозревают: а грезили-то мы о другом! Но в плотности этого мира решение не имеет обратного хода. Они не могут оставить эту абсурдную бойню, как бы она не противоречила их первоначальным расчетам.

Многие начинают ныть и писать стихи, другие ожесточаются, некоторые запрещают себе задавать последние вопросы, худшие начинают мстить и делают революцию. В любом случае, от человека требуется парадоксальное усилие веры: смиряюсь пред судьбами Божьими, какими бы абсурдными они не казались!

Мы вынуждены выбирать между злом и злом
Я слышу этот менторский тон: «человек всегда может выбирать между добром и злом». Если бы так! О чистоте первозданного выбора приходится только мечтать. К сожалению, гораздо чаще приходится выбирать между злом большим и злом меньшим, моля Бога, чтобы Он уберег от ошибки.

Адам был изгнан из рая за непослушание. Что это значит? Раньше, для понимания того, что есть добро, а что есть зло, он слушал Бога. В какой-то момент – слушал змея. А еще позже – стал слушать себя, определяя добро и зло из собственного весьма искаженного разума. Это и есть непослушание – не слушание того, что говорит Бог.

Печаль сей жизни в том, что мы, даже зная и принимая заповеди, вынуждены продираться к ним сквозь чащу выборов, навязанных дьяволом.

Есть заповедь – не убий. Есть заповедь – возлюби ближнего своего. И вот на этого ближнего нападает человек. И приходится убивать человека, преступая одну заповедь, ради выполнения другой. В этом – вечное искушение войны. Отсюда Лев Толстой, Махатма Ганди, Мартин Лютер Кинг.
Только в стерильных условиях монастыря заповедь можно рассматривать как кантовский императив: умри, но исполни. Но в том крошеве, которое сыпется в эпоху перемен, лобовое применение императива возможно далеко не всегда.
«Признай мою власть», – искушал Сталин Сергия Старгородского. «Одно мое слово и на Руси не останется ни одного епископа, ни одного твоего друга, ни одной церкви। Ты же лучше меня, недоучившегося семинариста, знаешь: «...нет власти не от Бога... Посему противящийся власти противится Божию установлению» (Рим.13:1,2). И как бы вы поступили на месте Патриарха?..

В мiре добро и зло перемешаны на молекулярном уровне. В такой плотности усилие веры становится напряжением слуха и напряжением голоса. Слуха – чтобы услышать, как здесь, именно в этой ситуации, поступить по-Божески. Голоса – чтобы выговорить Слово, проникающее до разделения души и духа, составов и мозгов, добра и зла.