Богословие перед лицом другого

Александр Шмеман в своих очень откровенных дневниках говорил о «фетишизации православия». Вещь страшная. Время от времени я сам в нее попадаю, и только безжалостная правда другого вытаскивает из этой ямы. Опасность начинается тогда, когда богослов перестает видеть уязвимость своей системы. Как только у него появляются ответы на все вопросы, небеса закрываются, другой отворачивается, Бог молчит.

Конечно, это не означает релятивизацию догматики. Она непоколебима и без нее все становится зыбким и прелестным. Но решения вселенских соборов - это только небольшой островок интеллектуальной ясности в огромной, таинственной стихии опыта Церкви. Одно дело полнота Святого Духа, которую мы все до последней капли получаем в крещении. И совсем другое дело осознание этой полноты, способность выразить ее в четких формулах на языке, понятном не только тебе и Богу, но и другим людям.

Если богослов считает, что его богословие невозможно опровергнуть, - это богословие, которое стало фетишем. Отговорка, что это не мое богословие, а богословие вселенское, православное, святоотеческое - только отговорка. Наверное, епископы могут говорить от лица церкви. Хотя по догматическим вопросам только соборно. Но я, частный богослов, не могу. Поэтому не претендую на выражение православной мысли, помимо ее неизбежной преломленности в моей личности.

У Паламы есть слабые места. У Фомы Аквинского есть слабые места. Проблема богословия не в отсутствии этих лакун, а в потенциале развиваться, постоянно уточняя себя, при этом не отказываясь от собственной идентичности. И по этим критериям паламизм имеет преимущество. Он тоньше, глубже, парадоксальнее, а главное, сохраняет благоговение перед тайной.

Я никуда не уйду от Библии, восточных отцов, вселенских соборов, православия. Но я знаю, что только другой способен мне показать ограниченность моего богословия и разрушить тот фетиш, который я создаю. Поэтому от другого я тоже никогда не откажусь.