Бах – музыкальная евхаристия

Я давно заметил одну странность. Церковная музыка только тогда говорит сердцу, когда слушаешь ее в храме. Здесь смысл каждой интонации, каждого слова хватает тебе вдоль позвоночника навылет. Но когда слушаешь ту же музыку дома, в записи, сердце остается глухим – акафист оказывается слишком пресным, будто из хлеба вынули соль. Почему так? Потому что церковная музыка звучит только вместе с полумраком свечей, вместе с иконостасом и тайнодействием священника, вместе с соборной молитвой – она звучит только в полноте церковности. Невозможно эту музыку изъять из храма и слушать как самодостаточное «произведение искусства».

Но Бах – другое. Он достиг удивительного равновесия церковности и автономии. Его человек достаточно самостоятелен, чтобы из глубины взывать к Богу, и достаточно церковен, чтобы вплетать свою молитву в собор братских душ. Бах растет на протестантской почве, но я нигде не слышу такой подлинной евхаристичности, как у него!

«Страсти по Иоанну» подобны иконостасу. Сквозь каждую арию виднеется кусочек неба. Его «Приношение» подобно тайной молитве. Ее никто не слышит. Но ты знаешь, что без этого говорения мимо - чуда не произойдет. Его музыка несет в себе целый храм и целую литургию. От этого, с одной стороны, она стала технически более изощренной, с другой – более автономной.

Послебаховская музыка идет по линии развития автономности и все большего забвения евхаристичности. Бетховен – этот первейший из романтиков – мятущийся титан, который готов бросить небесам вызов и с благодарностью принять поражение. Шопен – этот тончайший из романтиков – слушает шелест листвы, падающей на крышу деревянного домика. Он слишком уединен, чтобы говорить с Богом Вседержителем. Скрябин – этот закат романтизма – обожествил себя и умер от прыщика на губе.

Бах – точка идеального достижения. В нем культура с ее человеческой инициативой пересекается с преданностью Богу. И в этом узле накрепко завязана подлинная нищета духа.